Культовая музыка: генезис, этико-эстетические и психологические корни. Часть 1

Само словосочетание "культовая музыка" указывает на двойственную природу этого феномена культуры, на его принадлежность к двум на первый взгляд однопорядковым (т.к. оба являются формами общественного сознания) сферам духовной жизни, уходящим корнями в глубокую древность, в "детство" человечества – к религии и искусству. Общим местом многих работ культурологов и искусствоведов советского периода (таких, как Д.Угринович, М.Иванов-Борецкий, К.Розеншильд и др.) стало утверждение о первичности искусства, в том числе и музыкального, по отношению к религии. Существует и противоположная точка зрения, отстаиваемая С.Булгаковым, П.Флоренским, Д.Аллемановым, И.Вознесенским, А.Жоливе, У.Шендорфом, некоторыми мыслителями древности – Пифагором, Платоном и др., утверждающая божественное происхождение искусства.

С.Токарев выделяет в истории человечества дорелигиозный период, который "длился очень долго – до конца эпохи нижнего палеолита, охватывая и эпоху мустье (ок. 100-40 тыс. лет назад)". Период появления первых элементов религии отмечается в ориньякскую эпоху верхнего палеолита, у кроманьонцев. Одновременно появляются первые памятники художественной культуры и элементы, свидетельствующие о зарождении эстетического отношения к миру – орнамент, употребление краски, татуировка, украшения, предположительно – примитивная мелодия и ритм. Первобытная музыка, сопровождавшая трудовые процессы и, строго говоря, ещё не могущая быть названной музыкальным искусством, синкретически спаяна с первыми смутными представлениями о сверхъестественном, сокрытым в непонятной и недоступной слаборазвитому уму природе.

Первобытный человек (т.е. человек, живущий в обществе, ещё не подвергшемся социальному расслоению и не имеющем поэтому элиты, которая в силу своей незанятости или меньшей занятости в общественном физическом труде могла подняться на более высокую ступень умозрения и додуматься до наделения потусторонних сил нравственными свойствами), относился к сверхъестественному с известным трепетом, как к неведомому, от которого можно ждать чего угодно, но без того пиетета, который со временем станет обязательным спутником всякого религиозного чувства. Отношения между дикарём и сверхъестественными силами носили сугубо деловой характер; первоначальной формой культового ритуала было магическое заклинание потусторонних сил, осуществляемое как целенаправленный волевой акт и имевшее целью установление с ними прямого контакта для того, чтобы заручиться их помощью. При этом потустороннее ещё не ассоциировалось с какой-либо личной субстанцией. Впоследствии основной функцией религиозного обряда стала пропициальная, т.е. умилостивительная функция, сводившая взаимоотношения со сверхъестественными силами к простой, грубо рациональной формуле: "Я – тебе, ты – мне". Таким же незамысловатым рационализмом, сочетающемся с потребностью в эмоциональном самовыражении, в эстетическом осмыслении действительности, были проникнуты и первые зачатки музыкального искусства – трудовые песни, охотничьи пляски. Первые предназначались для ритмизации, следовательно, для облегчения трудовых процессов, для поднятия эмоционального тонуса при выполнении работ, связанных с риском или большой физической нагрузкой, вторые – для закрепления практических навыков, особенно тех, которые ведут к успеху, что достигалось воспроизведением в танце всех основных моментов охоты.

Существовали ещё лирико-бытовые песни, не столь непосредственно связанные с трудом и охотой, но образно отражающие эти важнейшие занятия повседневной жизни (например, "Песнь женщин, чьи мужья вернулись домой без мёда" у древних австралийцев). "Существенным для … первобытной музыки является её производственно-магический характер: субъективная убеждённость дикаря, будто совокупностью определённых жестов, слов, напевов можно реально воздействовать на окружающую среду в желательном дикарю направлении…" Думается, что такая убеждённость могла возникнуть у дикаря в том случае, если он уже располагал некоторым музыкальным опытом и мог привнести в зарождающийся религиозный культ "опробованные" им в труде и на охоте и, безусловно, принесшие пользу ритмоинтонации, напевы, образы. Первоначальные религиозные чувства, нашедшие воплощение в первобытных формах религии (аниматизме, магии, фетишизме, анимизме, тотемизме, аграрном культе, шаманизме), возникли в качестве своеобразной психологической опоры для "встревоженного человеческого воображения"; таковыми, в основе своей, они остаются и по сей день: чем-то схожими с лечебным самовнушением, дающим самоуспокоение и иллюзию достижения реального результата. Музыкальное оформление культовых обрядов в период первобытной дикости было антиэстетичным с точки зрения современного человека и, как способ обретения успокоения, - парадоксальным, потому что не несло в себе никаких положительных эмоций и отражало только страх перед потусторонними силами, которые заведомо наделялись неприятными и опасными для человека чертами: корыстностью, ибо "требовали" жертвоприношений, непредсказуемостью, ибо часто "не оправдывали" возложенных на них надежд (и в таких случаях они, вернее, их изображения нередко подвергались физическому "наказанию"), жестокостью, ибо жертвы большей частью были кровавыми. Это не слишком уважительное отношение к сверхъестественным силам нашло отражение в нарочитой нестройности, форсированной звучности заговоров и заклинаний, представляющих собой чередование резких выкриков и несвязных бормотаний под оглушительный аккомпанемент колотушек, трещоток и бубнов, в агрессивном характере телодвижений в охотничьих плясках, впоследствии – в устрашающих одеяниях и головных уборах первых служителей культа – шаманов и колдунов, появившихся в период становления патриархата. Культовый ритуал отличался экстатичностью, зачастую – изуверской бесчеловечностью, вплоть до ритуального людоедства, уродливой эротичностью. Возникает закономерный вопрос: может быть, безнравственность коренится в самой природе первобытного человека, который, как и его более поздние потомки, всегда берёт сам себя мерой всего, в чём ему не хватает знания? Из того немногого, что нам известно о первобытнообщинном строе, известно точно, что он базировался на коллективном труде. Труд в родовой общине требовал от своих членов взаимопомощи, товарищества, чувства долга, честности, т.е. элементарных норм морали. Р.Эйслер пишет: "Первобытная мораль есть не больше и не меньше как форма обычая. Чувство солидарности само по себе уже обуславливает известную единородность в поведении членов орды и племени, почему нарушения обычая на этой ступени происходят довольно редко, … самый факт одобрения или неодобрения … заключается уже в природе человеческого духа, и при всех переменах в этических воззрениях остаётся известное неприкосновенное ядро; общее всем временам и народам этическое начало состоит в преданности и содействии общему благу, в сообразном с общею волею поведении". И.Я.Матковская, говоря о том, что, "чтобы оставаться в пределах нравственности, индивидуальное сознание должно быть в той или иной степени ориентировано на общий, а не на личный интерес, в то время как общественное сознание – на наиболее гармоничное сочетание общественного и личного", подчёркивает, что, для сохранения нравственностью своего регулирующего влияния, она должна обеспечить согласованность общественного и личного. Таким специфическим способом достижения этой согласованности И.Я.Матковская называет механизм "присвоения", т.е. "осознание данного интереса как "своего", "нашего". При этом "наше" отождествляется с "хорошим", "добрым", а "чужое" – с "плохим", "злым". В дальнейшем возникает представление об универсальности "нашего" и желание сделать его всеобщим. Вероятно, в этой оппозиции "нашего" (человеческого) и "чужого" (потустороннего) и следует искать причину того, что культовые ритуалы древних большей частью были лишены нравственного элемента, в то время как между людьми нравственные отношения существовали задолго до появления религии.

Здесь читайте продолжение статьи